Юбер аллес - Страница 344

344

И хуже того, подумал он еще более мрачно — только ли русским? «Германия, ты страна верности...» Если проанализировать, какая добродетель восхваляется в дойчских песнях чаще всего, то, пожалуй, это будет именно верность. Даже если оставить за скобками неизбежный мотив о верности невесты своему жениху, уходящему в море или на войну, и рассматривать только более важный аспект — верность стране, идее, долгу. Но если что-то приходится так настойчиво прославлять в песнях, то не потому ли, что ощущается нехватка этого в реальной жизни? Вот и сейчас — он, Власов, пытается распутать заговор, устроенный людьми, неоднократно клявшимися в верности Германии, партии, Райхспрезиденту. И достигшими под эти слова высоких постов, и никем в своем пути наверх не остановленными. Можно, конечно, сказать, что это всего лишь перерожденцы, не распознанные вовремя, прискорбное исключение, язва на теле в целом здорового общества. Но язвы обычно не образуются на пустом месте без причины. Кстати — возникла вдруг у Фридриха новая мысль — зачем вообще нужны клятвы, если нет искушения их нарушить? И — как там говорил Гуревич? «Средний гражданин скажет то, что от него хотят услышать, а потом пойдет и проголосует по-своему.» Хотелось бы, конечно, послать подальше старого толстого юде с его семитской мудростью и гордо заявить, что она неприменима к арийцам. А как быть с фрау Рифеншталь, тоже убежденной, что все вот-вот рухнет? Делает хорошую мину, чтобы оправдать свой собственный маргинальный политический проект? Да, конечно. Но что-то такое все же висит в воздухе... и чувствуется... Взять уже сам этот чертов референдум — в прежние времена сама идея такого мероприятия никому не пришла бы в голову!

Певец допел о том, что возврата назад нет, и в последний раз перешел к припеву про знамена со свастикой.

Фридрих смотрел на эти знамена, развевавшиеся над Москвой. Почти так же (и тоже парами с русскими) развевались они и осенью сорок третьего. Но тогда одни смотрели на них с восторгом и надеждой, другие — с ненавистью. Сейчас для большинства они были просто элементом праздничного декора...

Свою последнюю речь (точнее, предпоследнюю, если считать и ту, во время которой он умер прямо на трибуне) Дитль закончил словами: «...пока светит солнце, пока стоят горы, пока реет над Европой знамя со свастикой!» Далее в стенограмме, естественно — «бурные аплодисменты, все встают». Да, разумеется — это эмоционально эффектная концовка, предполагающая, что все перечисленное — явления одного временнОго порядка. Но на самом деле возраст Солнца — миллиарды лет, возраст гор — максимум сотни миллионов, а Райх существует лишь считанные десятилетия. И просуществует ли он еще хотя бы столько же?

Фридрих не знал ответа на этот вопрос.

«Вижу чу-удное приво-олье...» — залились репродукторы.

Власов попытался отогнать от себя мрачные мысли. Дело вовсе не в какой-то угрозе, сказал он себе — я чувствую себя не в своей тарелке из-за того, что мое расследование до сих пор не выявило конкретных имен, а время уходит...

Когда утром, через некоторое время после их первого телефонного разговора, Хайнц перезвонил ему и предложил прогуляться по праздничной Москве, Фридрих в первый миг счел это неуместной шуткой. До загадочного теракта остаются, быть может, считанные часы, а они все еще не знают, как его предотвратить и что именно вообще надо предотвращать — самое подходящее время для увеселительной прогулки!

— А у тебя есть лучший план? — огорошил его Эберлинг. — Что мы можем сделать прямо сейчас? Я жду, пока Управление добьется от московского крипо всех данных по смерти Кокорева. Ну и плюс результатов от оперативников, пытающихся вновь отыскать след Зайна. Ты — пока Мюллер вытрясет из кого надо подробности про этот визит. Пока мы не получим этой информации, все равно не можем осмысленно двигаться дальше. А прогуляться я зову тебя не просто так. Вспомни, как нас учили смотреть на ситуацию глазами противника. Вот представь себе, что ты готовишь теракт в праздничной Москве. Напрашивается мысль сделать это в месте массовых гуляний... Нет, я, конечно, не утверждаю, что мы непременно вычислим замысел Зайна, или, тем более, застукаем за работой его самого. Но как знать — может, и появятся какие-то идеи. И поглядывать по сторонам все-таки надо, особенно тебе — ты все же его видел лично...

— Насколько я понимаю, в Москве сейчас много мест для гуляния, и все мы не обойдем при всем желании.

— Это верно. Движение перекрыто практически по всему центру в пределах Бульварного кольца, исключая Тверскую — а кое-где и за пределами, твой Новый Арбат, кстати, тоже. В Парке Культуры имени Чехова катание на санях и штурм снежной крепости, в Нескучном саду фольк-фестиваль, на Воробьевых горах соревнования лыжников и саночников, на Крымской набережной — выставка ледяных скульптур и сожжение десятиметрового чучела зимы, ну, это завтра... на Васильевском спуске праздник блинов — ты, кстати, завтракал?

— Да как-то руки не дошли, вот как раз собирался себе что-нибудь сделать...

— Вот-вот, и у меня тоже. В Александровском саду что-то театрализованное-историческое, на Манежной торжественный митинг — это тоже завтра... но это только основные мероприятия на открытом воздухе, а на самом деле в каждом парке — своя программа, и в каждом районе понатыкано эстрад, где местные управы устраивают что-то свое. Угадать, конечно, сложно, но предлагаю прогуляться в сторону Кремля. Все ж таки «сердце России» и все такое прочее. Наибольшее число мероприятий — в центре, любой символический жест будет наиболее заметен здесь; «теракт под стенами Кремля» — это заголовок для первых полос по всему миру. Да и высокопоставленная публика вряд ли попрется на Воробьевы горы.

344