Юбер аллес - Страница 343

343

— Так, значит, весь этот маразм американцам на самом деле навязали мы?!

— Разумеется, я тоже так подумал. И был удивлен этим открытием не меньше, чем ты. Но куда больше я был удивлен, когда добрался до резолюции на меморандум Клюге. Проект был отвергнут на самом высоком уровне, однозначно и категорически. Как видно, кое-кто еще помнит уроки кайзеровской разведки, на свою голову выкормившей Ленина и его банду. Непредсказуемые последствия морально-политической дестабилизации вражеской сверхдержавы могут оказаться куда хуже, чем продолжение привычной уже холодной войны. Особенно когда при этом создается деструктивная идеология, которая может выплеснуться за пределы границ противника... Ты понимаешь, в чем дело, Фридрих? Никто потом не пересматривал это решение, документу так и не был дан ход. То, что враги Америки замыслили и так и не решились применить для ее разрушения, американцы придумали и воплотили в жизнь сами, по собственной воле. Инициаторами были те самые группы, на которые указал Клюге — левые университетские профессора, богемные круги, прямо заинтересованные в пропаганде гомосексуализма и наркотиков, независимые ни от чего, включая здравый смысл, СМИ, бесчисленные правозащитники и кормящиеся за их счет адвокаты... но не потому, что их подталкивали внедренные в их среду агенты. Сами, все сами.

— Да уж... И ты полагаешь, что сейчас русская интеллигенция готовит нечто подобное в России?

— Если бы только русская и только в России... В СЛС каждый первый сочувствует тем же идеям. Еще бы, для них ведь таковые освящены авторитетом «цивилизованного мира», то есть Америки...

— Ну да. Плюс тупая логика «от противного». Просто поразительно, насколько глупо рассуждают люди, считающие себя интеллектуалами! Если нацисты говорят, что убийц надо казнить — мы будем говорить, что не надо. Если говорят, что негры глупее белых — мы сперва скажем, что не глупее, а потом — что, пожалуй, и умнее... Цифры и факты при этом никакого значения не имеют. Если действительность противоречит либеральному мифу, тем хуже для действительности.

— И опять-таки — если бы только либеральному, — вздохнул Хайнц. — Увы, наши правые точно так же смотрят на реальность исключительно через призму собственных мифов. Вообще, людьми с убеждениями принято восхищаться. Но ведь чем тверже убеждения, тем меньше человек склонен воспринимать объективную реальность. И чем он при этом умнее, тем искуснее будет убеждать себя и других, что верить надо мифу, а не собственным глазам. И тем катастрофичнее, соответственно, будут последствия...

— Ну и что ты хочешь этим сказать? Да здравствует безыдейность?

— Да нет, конечно. Просто в любой идее надо уметь вычленять главное. А все прочее выводить логически, а не воспринимать как набор священных догматов. И если выводы противоречат догматам, неверны догматы, а не выводы. Разве ты не согласен?

— Согласен, разумеется. Иначе я работал бы не у нас, а в Министерстве Пропаганды, — усмехнулся Фридрих.

Хайнц хотел что-то ответить, но тут из динамиков полилась новая мелодия, и Власов предостерегающе поднял руку:

— О, погоди. Моя любимая.

Высокий и чистый голос запел:

Deutschland, du Land der Treue,
Oh du mein Heimatland...

Фридрих действительно любил эту песню с самого детства. Написанная еще до войны, песня о Германии, в сияющем великолепии восстающей после долгой ночи, очень органично звучала и в эпоху послевоенного возрождения. Казалось бы, пелось в ней не только о радостных вещах, но и о серьезных и тревожных — о верности до смерти, о готовности к новым боям, о бушующих штормах, о женщинах, благословляющих оружие воинов — и все же эта песня, с ее потрясающе красивой мелодией, была удивительно светлой и жизнеутверждающей. Фридриху так и виделись ряды красивых, сильных, гордых людей, с открытыми лицами и сияющими глазами, радостно и уверенно шагающих навстречу солнцу и прекрасному будущему. Над ними, озаренные солнечным светом, развеваются на фоне синего неба самые красивые в мире знамена — черные свастики в белых кругах на красном поле — и эти люди салютуют им сердцем и рукой.

Hakenkreuzfahnen,
Schwarz, weiß und rot,
Grüßen und mahnen,
Seid getreu in dem Tod!
Deutsche, seid Brüder,
Reicht euch die Hand!
Heil uns'rem Führer,
Heil dem Vaterland!

— широко и вольно лился припев. Фридрих еще помнил времена, когда вместо «Führer» пели «Deutschland», что было не в рифму, да и по смыслу превращало две последние строки в тавтологию, но зато отвечало партийным решениям «о преодолении последствий культа личности Хитлера». Впрочем, в этой песне первоначальный текст был восстановлен гораздо быстрее, чем в случае с «Хорстом Весселем». С одной стороны, уж больно неудачной с поэтической точки зрения была замена, а с другой — как-никак, слово «Führer» в дойче означает отнюдь не только Хитлера, а вообще любого, кто чем-то руководит или управляет, вплоть до машиниста поезда и вагоновожатого. И хотя Дитль отказался от его использования в качестве личного титула, равно как и от персонализированного приветствия, заменив таковое нейтральным «Хайль дем Райх!» (злые языки утверждали, что истинной причиной была не борьба с культом, а то, что «Хайль Дитль» звучало хуже, чем «Хайль Хитлер») — все же с чисто лингвистической точки зрения и он, и любой будущий Райхспрезидент оставался руководителем, т.е. «фюрером», Райха, и никакой крамолы во фразе «Да здравствует наш руководитель» не было.

Отвлекшись от детских и юношеских воспоминаний, Власов окинул взглядом толпу вокруг. Казалось, что от звуков песни даже у этой праздно гуляющей публики, большинство среди которой составляли русские, появилась некая подтянутость в осанке, целеустремленность на лицах и ритм в движениях. Хотя, наверное, многие из них, несмотря на обязательные уроки дойча в школе, со слуха даже не понимали слов, а к Германии относились в лучшем случае равнодушно. Да, печально подумал Фридрих, Хайнц, наверное, прав — им нравится красивая музыка, но по большому счету русским все равно, что праздновать...

343