Юбер аллес - Страница 367

367

— Среди тех, кого ты знаешь, случайно не фигурирует майор Никонов?

— Никонов? А, этот... Нет, он из команды Бобкова. Не в идейном плане, просто по субординации. Очевидно, он не любит шефа и чует, что тот скоро пойдет ко дну. А потому стремится переметнуться к победителям. Проблема в том, что, кто будет победителем, он не знает — лишь догадывается, что тут замешаны дойчи, потому и искал контактов с тобой. Может быть, выйди он на нас раньше, мы бы и привлекли его к операции, но сейчас он нам уже не нужен. Лишний потенциальный источник утечки информации... Впрочем, насколько я понимаю, он не один. Там целая антибобковская группировка. Их беда в том, что это другая антибобковская группировка — не та, на которую поставил Мосюк... Бобков, однако, тоже чутьем не обделен. Он вообще не любит дойчей, а сейчас в особенности ждет каких-нибудь пакостей... Так что его внимание становилось навязчивым, и мне необходимо было его нейтрализовать. Нет, нет, не убить, конечно же, это уже было бы чересчур. Просто вывести из игры, хотя бы на время. Один из самых простых и эффективных способов в таких случаях — компромат, реальный или сфабрикованный. Если приходится фабриковать, он не должен быть убийственным — вопреки заветам Гёббельса, чудовищная ложь слишком легко опровергается. Лучше что-то такое неявное, смазанное, от чего, однако, трудно отмыться. Скажем, относящееся даже не к самому объекту, а к его родственникам...

— Не надо читать мне лекцию по теории дезинформации, — поторопил Фридрих. — Кого ты выбрал мишенью?

— Сын Бобкова Сергей — человек опасной профессии. Он, видишь ли, поэт. Нет, никакого диссиденства, наркотиков и гомосексуализма. Ну, выпивка и девки, конечно, наличествуют, но в разумных пределах...

Фридрих раздраженно поморщился: единственным действительно разумным пределом для подобных вещей, по его твердому убеждению, был строгий математический ноль. Но момент для отвлеченных идейных споров был неподходящий.

— Но согласись — услышав слово «поэт», ты подумал в первую очередь обо всяких богемных гадостях, — продолжал Хайнц. — И подобные гадости, особенно с политическим душком, обернулись бы временным отстранением от дел Бобкова-старшего — до окончания расследования. Русские правила на сей счет немногим менее строги, чем наши. Скорее всего, генералу порекомендовали бы уйти в длительный отпуск... Добыть образцы голоса не было проблемой, сфабриковать на их базе правдоподобные застольные беседы... вот тут имеется загвоздка. Есть масса рехнерпрограмм работы с речью, но эксперты сумеют отличить их продукцию от реальных разговоров. Требовалась новая, более совершенная программа. Вообще говоря, я подумал о ее необходимости еще до того, как решил соорудить компромат на Бобкова. Подумал еще в начале русской фазы операции. И принялся искать человека, который мог бы такую программу написать. У русских попадаются очень талантливые программисты, этого у них не отнять... Мне, впрочем, нужен был человек, обладающий рядом специфических достоинств помимо профессионального уровня. То есть не задающий лишних вопросов, не болтливый и вообще имеющий как можно меньше родных и друзей вне Сети.

— Дабы потом его проще было убить.

— Да, я с самого начала просчитывал этот вариант, — невозмутимо подтвердил Эберлинг. — Сам понимаешь, оставлять подобного свидетеля было бы рискованно — впрочем, это зависело от того, для чего использовалась бы программа. Компромат на Бобкова был еще не столь страшен, а вот после смерти Вебера оставлять программиста в живых было бы уже непростительной глупостью. Да, я понимаю, о чем ты думаешь. Что я, увлекшись своим планом, убиваю невинных людей направо и налево. Но, в конце концов, это наша работа, Фридрих. Мы с тобой офицеры, наша профессия — убивать людей во имя интересов нашей страны, и, как правило, невинных людей. В чем виноват солдат неприятельской армии, особенно если она комплектуется по призыву — только в том, что его угораздило родиться на территории недружественного нам государства? На войне гибнет куда больше народу, чем в ходе моей операции, и это счастье, что для спасения Райха достаточно лишь нескольких жертв... К тому же я нашел такого программиста, которого ты бы уж точно не стал жалеть.

— Максима Кокорева.

— Да. Но тут, признаюсь, я допустил промашку. Пошел по легкому пути. Искать специалиста подходящей квалификации можно было через плацы и форумы профессионалов в REIN. Но узнавать прочие качества кандидатов... мне не хотелось устраивать собеседования с кучей народу и наводить потом дополнительные справки о каждом. Это могло привлечь внимание, не сразу, так потом, и было слишком хлопотно. Я предпочел воспользоваться любезностью русских союзников и поискать среди тех, о ком уже имелись данные в архивах ДГБ. У молодых рехнерспециалистов случаются проблемы с законом, ты знаешь — от распространения самиздата до хакерства. Обычно, правда, попавшийся на чем-то подобном и не без труда избежавший тюрьмы становится крайне пуглив и осторожен, но это делу не помеха — скорее наоборот. Можно намекнуть ему на свою принадлежность к спецслужбам — и он сделает для тебя все, а можно, напротив, предложить якобы легальную работу, а потом признать ее нелегальный характер — и он опять-таки будет покорной овечкой, уже из страха перед разоблачением... Кокорев попал в поле зрения ДГБ еще во время учебы в МГУ. Он написал донос на своего приятеля и соперника по амурным делам, небезызвестного тебе Грязнова. Донос был правдив, Грязнова из университета выперли, но Кокореву это счастья не принесло. Девица, служившая яблоком раздора, по старой русской традиции сделала выбор в пользу гонимого, и что еще хуже — информация об авторстве доноса каким-то образом просочилась наружу. Может, топорно сработал какой-нибудь дуб в погонах, продемонстрировавший Грязнову показания Кокорева, или же в самом доносе было что-то такое, что мог знать только он... короче, вскоре об этом знали все. Большинство студентов подвергло sstukatscha остракизму, и даже члены РОМОСа не особо за него заступались, понимая, что истинные кокоревские мотивы лежат на поверхности и на пример беззаветного патриотизма как-то не тянут... Естественно, с такой репутацией интереса в качестве осведомителя он уже не представлял, хотя ДГБ еще некоторое время на всякий случай вел на него досье. Кокорев и прежде посещал занятия нерегулярно, полагая, очевидно, что собственные таланты ставят его выше дисциплины, а в атмосфере всеобщей неприязни и вовсе почти перестал появляться в университете. В итоге был отчислен за непосещаемость и академические задолженности. На постоянную работу так и не поступил, перебивался разовыми заказами, но программистом, судя по всему, и впрямь был хорошим, причем специализировался как раз на работе со звуком. В последний раз попал в поле зрения ДГБ, когда работал на некую контору, торговавшую пиратскими музыкальными записями. Записи делались прямо в зале во время концерта, а задача Кокорева была — восстановить качество до студийного уровня. К ответственности привлечен не был, поскольку само по себе написание программы для улучшения качества звучания преступлением не является. Да и вообще, в России на авторские права смотрят сквозь пальцы... Департамент заинтересовался этим делом только потому, что среди записей были композиции американских и полуподпольных российских рок-групп. Далее Кокоревым не занимались, а зря. Когда я, проведя переговоры по электронной почте, впервые встретился с ним лично, то сразу понял, что передо мной наркоман со стажем. Конечно, это вызывало большие сомнения насчет его способности работать быстро и качественно, зато в остальном подходило идеально. Смерть наркомана от передозировки никого не озаботит, да и держать его на крючке, имея запас зелья — а мне таковое выделили из числа конфискованного — дело нехитрое. Вскоре я решил, что мои сомнения напрасны: получив дозу, он мог работать чуть ли не круглые сутки. Потом, конечно, наступал «otkhodniak», как это здесь называют... Возможно, он и втянулся-то потому, что использовал наркотики в качестве стимуляторов.

367