Юбер аллес - Страница 219

219

— Не понимаю людей, которые берут такую вкусную вещь, как виноградный сок, чтобы превратить ее в такую дрянь, — искренне сказал Фридрих. — Помимо всех своих прочих недостатков, алкоголь еще и отвратителен на вкус.

— Ну, знаете, на вкус и цвет... — пробормотал Гельман и раскрыл черную кожаную папку с меню.

Изучение меню не заняло и пяти минут. Фридрих согласился на стейк из оленины под соусом из лесных ягод и напиток из лимонника. Гельман распорядился насчёт такого же стейка, долго выбирал напитки, о чём-то советовался с официантом. Потом снова затрезвонил целленхёрер, и у галерейщика начался очередной разговор.

Власов тем временем продолжал обдумывать ситуацию. Итак, сегодня он приглашён на ужин с Фрау. Приглашён почти вынужденно, спасибо Льву Фредериковичу. Что касается Гельмана... Власов прикрыл глаза и представил себе сцену: он разговаривает со старухой, но тут вмешивается галерейщик... он что-то говорит Власову, что-то резкое и неприятное... Власов чувствовал, что всё это как-то связано с фальшивым негром: хитрому юде зачем-то понадобилась эта сцена, он разыграл её в расчёте на что-то... но вот суть этого расчёта Власов не улавливал.

Меж тем, Гельман закончил свои переговоры. На этот раз он не просто сунул приборчик обратно в карман, а демонстративно его отключил.

— Задёргали, — пожаловался он, — сегодня весь день звонят. У меня сегодня днём художественная акция была, — объяснил он, — ну, вы знаете... а утром ещё эта лихачёвская книжка... А вечером я должен проследить за ситуацией на ужине. Вокруг Фрау очень много лишних людей.

— Вроде Льва Фредериковича? — усмехнулся Власов.

— Ну, от него мало вреда, — отмахнулся Гельман, — так, беспокойство разве что. Очень инициативный старикан. Говорят, он когда-то работал на какую-то серьёзную контору... Не знаю, не знаю, очень сомневаюсь. Но сейчас он почему-то вообразил... — тут у Гельмана зазвенел второй, невыключенный целленхёрер.

— Что? — закричал галерейщик, прижимая трубку к уху. — Не слышу! Кого? Направьте туда наших. Адвоката и ещё кого-нибудь! Что? Что? Не слышу!

Он бросил трубку на стол. Целленхёрер закрутился от удара.

— Очень плохо, — сказал он куда-то в пространство. — Плохо жить в стране, где нет искусства, — добавил он, несколько успокоившись.

— Кажется, — заметил Власов, — мы встретились возле музея? И не самого плохого?

— В музее есть картины, — раздражённо сказал Гельман, — кстати, в основном западные. Я не про то. Искусство — это деятельность. Это то, что существует сейчас. Если в стране нет художников, нет и искусства. Оно, конечно, может быть завезено извне... хотя ведь они и этого не хотят! Но нет, они борются с художниками, несчастные идиоты... Лучше бы они боролись с собственной глупостью и ленью. Знаете, — он попытался заглянуть Власову в глаза, — если бы я не знал, что всё это кончится вот-вот, я бы уже давно отсюда уехал. Куда угодно. Даже в Китай, и то лучше... Хотя нет: в Китае, конечно, то же самое. Музеи, музеи, музеи...

— Ну, положим, музеев у них не так много, — усмехнулся Власов. — Насколько мне известно, вся китайская культура пошла на продажу. Коммунистам нужна валюта.

— Может, и хорошо, — не поддержал Гельман, — что на продажу. Ну, продали они какие-нибудь вазы эпохи Мин, купил их какой-нибудь западный банк, поставил в холле. Богатые клиенты ходят, изумляются, читают табличку — «вазы эпохи Мин». Кто выиграл? По-моему, Китай. Потому что он распространил свою культуру, заставил западных людей интересоваться ею. А если бы не продал, эти минские вазы были бы никому не нужны и не интересны. И стоили бы они гроши, это я вам говорю как специалист. А так — существует рынок китайского искусства, там идёт жизнь, крутятся деньги...

— Вы много говорите о деньгах. Вас они так интересуют? — прервал излияния Гельмана Власов.

— Меня интересует жизнь, — отбрил галерейщик, — а где начинается жизнь — там появляются деньги.

— Жизнь? — приподнял бровь Власов.

— Ну да, жизнь, — продолжал галерейщик, подливая себе ещё настойки. — Когда что-то происходит, понимаете? Вот вы — вы боретесь с изменениями, с любыми переменами, вам кажется, что они несут вам угрозу...

— Мне? — решил уточнить Фридрих.

— Ах, боже мой, ну не будем делать вид, что мы ничего не понимаем. Разумеется, я имел в виду не вас лично. Вы, вы все, то есть ваша контора, и всё то, что за ней стоит, что она защищает... или думает, что защищает. На самом деле ни черта она не может защитить, и вы скоро в этом убедитесь...

— Вы так в этом уверены? — иронически осведомился Власов. — Может, вам и подробности известны?

— Да полноте, вы и сами в этом уверены, только не признаётесь. Вся нацистская пропаганда основана на страхе перед будущим, вы не умеете и не желаете видеть перспективу. Простой пример, — зачастил Гельман, видя, что Власов собирается перебить, — эти ваши Три Портрета. Вы говорите о «тысячелетнем Райхе» — или теперь уже и не о тысячелетнем, вроде вы намерены существовать еще дольше? — и в то же время вводите этот совершенно нелепый обычай. Ну хорошо, сейчас портретов три, бог троицу любит, а дальше? Хоть кому-то в вашем Министерстве Пропаганды пришло в голову задуматься, как будет выглядеть кабинет среднего имперского чиновника через тысячу лет? Куда девать всю скопившуюся к тому времени галерею? Но мы говорили о деньгах. Так вот, недавно мой партнёр из Милана сказал, что рынок Пикассо стоит сейчас восемьдесят миллиардов долларов. Того самого Пикассо, которого вы, нацисты, называли дегенератом. Или Энди Уорхолл, его творчество стоит двадцать миллиардов. Я, пожалуй, ещё выпью.

219