Юбер аллес - Страница 71

Фридрих знал, что при большевиках — станция была построена в тридцать восьмом году — открытые пути ничем не отделялись от платформы. Заборчики были сделаны позже, когда травматизм и смертность из-за падений на пути достигли критической отметки. Однако, решил Власов, можно было бы всё-таки сделать это полезное защитное сооружение более изящным и хоть сколько-нибудь соответствующим облику станции. Впрочем, похоже, что архитектурные изыски в данном случае никого не интересовали.

Он в очередной раз отметил разницу между теоретическим знанием предмета и личными впечатлениями о нём же. В принципе, о московской подземке он знал почти всё, что нужно знать аналитику. Ему был хорошо знаком и внешний вид станций — по фотографиям, фильмам, видеозаписям, в том числе и сделанным в оперативных надобностях. Но никакие фотографии и записи не заменяли впечатлений от попрошайки на тележке, или от типа, ломившегося навстречу толпе. Или от запаха пивной лужи.

Первый поезд подошёл где-то через минуту. При его появлении вдоль барьера раздались громкие металлические щелчки: это раскрывались секции. Через минуту они уже были открыты настежь — как раз когда открылись двери поезда и оттуда повалила толпа. Кого-то из ожидающих зашибло створкой. Пострадавший матерился.

Фридрих решил не лезть в этот поезд: слишком уж плотной была толпа. Пришлось переждать.

Когда народ схлынул, Власов заметил, что каждую колонну охватывает нечто вроде деревянной скамеечки, правда, очень грязной и изрезанной. Он нашёл местечко, показавшееся ему относительно чистым, достал пакет с большими салфетками без увлажнителя, разложил две на краешке и осторожно присел.

Лемке плюхнулся рядом, не задумываясь о гигиене.

— Тут можно поесть, — сказал он. — На том сходе, — он махнул рукой в сторону, противоположную той, откуда они пришли, — жарят пирожки. Что они туда пихают, лучше не думать... но есть можно, я пробовал и вроде бы не отравился. Зато очень дёшево, — полуизвиняющимся тоном добавил он. — Это не Тверская.

— Да уж вижу, что не Тверская, — усмехнулся Власов. — Но вы же не предлагаете мне попробовать эту отраву?

— Нет, что вы, шеф. Я просто хотел перекусить...

Власов усмехнулся.

— Прижимистость не доведёт вас до добра, Ханс. Вам эти пирожки кажутся вкусными, несмотря на их, так сказать, происхождение?

— Ничего так, — признался Лемке. — Съедобно.

— Забавно. Вы тут живёте довольно долго, а я знаю обстановку только по рабочим документам. Но, оказывается, некоторые детали я знаю лучше, чем вы. Мне попадался один отчёт, где упоминалась эта проблема... В России нет закона против пищевых добавок. Точнее, его принятие было заблокировано лоббистами от сельского хозяйства. В результате чего во все эти пирожки пихают химические добавки для улучшения вкуса. Например, глютамат натрия.

— Это который «адзи-но-мото»? — неожиданно блеснул познаниями Лемке. — «Душа вкуса»? Так это японская разработка. Тут её на каждом шагу продают. Вроде бы в ней нет ничего вредного.

— За исключением того, что при быстрой обжарке глютамат разлагается и превращается в токсины, — парировал Власов. — К тому же в этих пирожках огромные дозы этой дряни. И неизвестно, что! они туда! кладут ещё!

Последние слова он уже выкрикивал — таким сильным был грохот прибывающего поезда.

На этот раз народу было поменьше, и им удалось войти в вагон.

Внутренности вагона выглядели довольно аскетически. Все удобства, которые предлагались пассажиру, заключались в узеньких железных сиденьях и паре металлических поручней, намертво вделанных в потолок. Окошки были забраны мелкой, но прочной на вид металлической сеткой — впрочем, прорванной в нескольких местах. На потолке горели маленькие, но яркие лампочки в виде глазков, забранные толстым стеклом. Кое-где стекло было замазано краской — видимо, оно было настолько прочным, что больше ничего с ним было сделать нельзя. Зато стены были исцарапаны и изрезаны как только возможно. Власов привычно пригляделся к граффити, и на сей раз обнаружил и сакраментальное «109», и серп с молотом, и даже — над самым потолком — трудолюбиво выцарапанное «немцев нах» (дальше была длинная царапина — видимо, автор надписи не смог её завершить по независящим от него причинам). На полу валялся и гремел всякий мусор — пустые банки, бумажки, остатки содранных рекламных плакатов, и ещё что-то такое. В целом всё это напоминало внутренности мусорного бака.

Лемке бодро ухватился за поручень. Власов, подумав о том, сколько рук его трогали и что это были за руки, предпочёл сначала протереть его влажной салфеткой.

В вагоне задребезжал звонок — видимо, это был сигнал к отправлению. Потом что-то загудело и хриплый неразборчивый голос произнёс: «следующая Вррр... левская». Через пять секунд двери со скрежетом захлопнулись, и поезд поехал.

Фридрих прикрыл глаза, представляя себе карту подземки. Насколько он её помнил, за Площадью Гёте в направлении центра следовали станции «Аэропорт» и «Динамо», потом «Берлинская» с переходом на кольцевую линию, и дальше, после длинного перегона, «Театральная». Всё это были станции старой довоенной постройки. Власов вспомнил старые фотографии станции, называвшейся при большевиках «Площадь Революции» (ныне «Воскресенская Площадь»). Когда-то это было эффектное сооружение, отделанное разноцветным мрамором, с бронзовыми скульптурами в нишах, изображавших то ли революционеров, то ли сотрудников ЧК с наганами. Что примечательно, все скульптуры были согбенными, словно придавленными мощью государства. Говорят, Сталину весьма понравился проект... После Освобождения скульптуры быстро исчезли — судя по всему, какие-то расторопные москвичи продали творения большевицкого зодчества сборщикам цветных металлов, а мраморные плитки ободрали.