Юбер аллес - Страница 67

— В чём же она? — Фридрих наморщил лоб: он никогда не понимал странной логики мира денег.

— Ну, допустим, — принялся рассуждать Лемке, — ножик этот пошёл за две тысячи. Берут они его, скажем, за тысячу. За столько же его берут в Берлине, где он стоит три. А сколько он там лежит на прилавке? Месяца два, наверное... Значит, зарабатывают они на нём две тысячи, но за шестьдесят дней. То есть... то есть... это получается где-то по тридцать марок в день. А эти заработали на нём, скажем, тысячу марок. Только лежал он у них дня три. Ну, максимум, неделю. То есть это получается...

— Сто сорок за день, — Фридрих начал что-то понимать. — Неплохо. Но почему они уверены, что могут продать его за неделю?

— Они его за десять минут продали, — напомнил Лемке. — Это же Тверская. Продавцы тут... — он запнулся и с трудом выговорил по-русски, — uschlyie. — Это такое непереводимое русское слово, — зачем-то сообщил он Власову. — Не то чтобы обманщики, а, как бы это сказать... знают свою выгоду. И людей тоже знают. Человек только входит в ихнюю лавочку, а они уже видят, зачем он пришёл, можно ли его раскрутить на покупку, что ему нужно и сколько у него денег. И с собой, и вообще... Это у русских в крови, — добавил он раздумчиво. — Русские — слуги по природе, как и все славяне. Sclavi, рабы. Поэтому у них, кстати, театр лучший в мире. Система Станиславского. Как сказал один умный француз, «русский гений есть гений под-ра-жа-тель-ный», — последнее слово он выговорил по-русски, запинаясь на каждом слоге.

— Кстати, — рассуждающий на общие темы Лемке перестал Власову нравиться, — есть здесь место, где можно купить что-нибудь съестное? И не за безумные деньги? Мне бы не хотелось тратить остатки денег на булочку.

— А вот и булочки, — Лемке кивком указал на высокую резную дверь. Над ней простирала крыла двуязычная вывеска «Дойчской Булочной Розанова», украшенная справа одноглавым германским орлом, а слева — русским Doppeladler'ом.

Фридрих подумал было, что лучше было бы посадить русскую птицу справа: в бюрократическом мире, который ему был хорошо знаком, правая сторона документа считалась более значимой, и размещение российского герба на более уважаемом месте выглядело бы более корректным, особенно со стороны фольксдойча. Потом он, однако, сообразил, что в таком случае вывеска смотрелась бы так, будто национальный символ Дойчлянда с отвращением отворачивается от национального символа России, так что булочник Розанов развесил птиц правильно.

Пока Власов размышлял над вопросами государственной символики, дверь отворилась, и из неё выкатилась маленькая старушка в синем пальто и белой береточке. За ней следовал мужчина в лёгком костюме с непременной фирменной табличкой на левом кармане, кативший магазинную тележку с крашеной лубяной корзинкой, доверху наполненную какими-то картонками и пакетиками. Сверху на тележке сидела крохотная остроухая собачка, одетая в оранжевую попонку. Собачонка недовольно поводила носом: холод на улице ей был неприятен, и она отнюдь не желала этого скрывать.

Процессия остановилась у тротуара, где старушку поджидал роскошный шестидверный «Запорожец» цвета топлёного молока. При приближении старушки боковые двери с клацаньем распахнулись — сразу все три. Магазинный человек ловко пристроил на заднее сиденье корзинку со снедью (умудрившись попутно вложить туда несколько разноцветных карточек), на среднее — собачонку (та недовольно тявкнула, когда её нежного тельца коснулась рука постороннего, и даже попыталась клацнуть маленькими зубёшками). Зато бабуся легко нырнула в объятья красного кожаного кресла, высокомерно проигнорировав вовремя подставленную руку мужчины.

— Дорогая старушка, — прокомментировал Лемке. — Вы беретик её видели? Французский. Он знаете сколько стоит? Небось, как наш «BMW».

— Вряд ли, — рассеянно заметил Власов, не слишком-то доверявший познаниям Лемке в дорогих вещах, тем более женских.

— Газета, господа, газета! Бесплатная газета! — прозвенел откуда-то снизу детский голосок.

Перед Фридрихом стояла маленькая девочка в красном пальто и красной шапочке с наушниками. Розовое личико сияло искренней, располагающей улыбкой. За плечами у неё был рюкзачок, на пузике — нечто вроде большого накладного кармана, из которого торчали свёрнутые в трубочку газеты.

— Бесплатная цветная газета «Твер-Буль»! Всё о новых торговых площадках, магазинах, центрах обслуживания! Здесь же расписание сеансов в кинотеатрах, программа телевидения на неделю, новости столичной жизни...

Власов взял газету. Девочка улыбнулась ещё шире и закричала ещё громче:

— Также есть свежие номера «Частной газеты», «Наблюдателя», «Русского Спорта», очень дёшево, все номера за рубль! Специально для православных — завтрашний «Московский богомолец», очередная сенсационная проповедь отца Тихона против абортов и презервативов, берите, всего пятьдесят копеек, берите! Также «Свободное Слово», самая запрещённая газета России!

— «Свободное Слово»? — машинально переспросил Фридрих.

Перед ним немедленно развернулся и хлопнул по ветру газетный лист. На скверной, но прочной на вид бумаге в две краски была отпечатана шапка: «Свободное Слово. Независимая российская газета». Ниже курсивом тянулся девиз: «Где не погибло слово, там и дело еще не погибло. А. Герцен.»

— Пять рублей, — деловым тоном сообщила девочка.

Власов машинально вытащил пятерку, с опозданием сообразив, что за демократический листок ломят совершенно безумную цену. Ушлая девочка, однако, настолько ловко вынула деньги у него из пальцев, что делать было нечего. Он взял газету (из неё тут же выпала неаккуратно вложенная рекламка, зачем-то подхваченная Лемке), после чего решительно направился к стоянке.