Юбер аллес - Страница 131

131

Когда они вошли, из комнаты в конце короткого коридора выглянула увядшего вида женщина лет сорока пяти с неряшливыми пегими кудряшками на голове и сказала сиплым голосом: «Раздевайтесь и проходите сюда». После нескольких безуспешных попыток — на каждом из четырех крючков уже висело три-четыре вещи — гостям все же удалось пристроить на вешалку куртку и пальто, и они проследовали в комнату.

Несмотря на то, что Фридрих выехал из дома с хорошим запасом времени, из-за плохой ситуации на дорогах до места они добрались все же с опозданием, так что собрание было уже в разгаре.

В комнату набилось человек двенадцать, рассевшихся на диване у стены слева и на стульях, расставленных вокруг круглого обеденного стола, накрытого клеенчатой скатертью. Другой мебели не было, за исключением столика в дальнем правом углу, на котором стоял рехнер. Цепкий взгляд Фридриха отметил шнур локальной сети, уходивший под плинтус.

На правой стене висел черно-белый портрет академика Сахарова, явно переснятый с какой-то любительской фотографии; на полу под ним лежало несколько перевязанных бечевкой пачек «Свободного слова». Под потолком светила люстра с висюльками из прозрачной пластмассы «под хрусталь». В окне, выходившем на улицу Галилея, над крышами ближайших домов утыкались в низкое серое небо башни и шпили Московского университета.

С расстояния в полтора километра Университет было видно плохо, но Фридрих, разумеется, отлично знал его по фотографиям. Здание было выстроено в начале пятидесятых в модном в то время в Райхе неоготическом стиле. Архитектор был русский, но Власов не мог отделаться от мысли, что перед ним попросту ратуша из провинциального дойчского городка, увеличенная в несколько раз. Даже российский орел в верхней части фасада чрезвычайно напоминал своего германского собрата, отличаясь от него разве что второй головой и обратным направлением свастики. Фридрих, увидев это впервые, подумал, что его отец не допустил бы такой безвкусицы. Увы, новая власть, пришедшая на смену генералу Власову, уж слишком старалась засвидетельствовать свою лояльность Берлину. Строили московский храм науки, кстати, в основном пленные красноармейцы и другие политзаключенные. Среди москвичей ходила легенда о бывшем советском авиаконструкторе, отказавшемся сотрудничать с новой властью. Он был в числе строителей и якобы сумел из жести и фанеры сделать планер, чтобы бежать с верхнего этажа Университета. Планер якобы даже полетел, но беглеца расстреляли в воздухе охранники...

Несмотря на приоткрытую форточку, в комнате было душно — но это было еще полбеды. В нос Фридриху ударила отвратительная вонь — та же самая, что и в квартире старой Берты, но куда более густая. Источник смрада обнаружить было нетрудно: прямо в центре стола, в окружении разбросанных по скатерти самиздатовских брошюр, стояла закопченная консервная банка, используемая в качестве пепельницы. В тот момент, когда вошли Фридрих и Франциска, никто не курил. Но, очевидно, это происходило совсем недавно.

Правда, сама по себе банка с окурками еще не была доказательством правонарушения. Даже в Райхе курение табака каралось значительно мягче, чем употребление других наркотиков (чего Власов решительно не понимал и не одобрял), а в России закон был еще либеральнее. Разумеется, производство и продажа курева также были запрещены, но потребление наказывалось лишь в тех случаях, когда «создавало угрозу здоровью и безопасности окружающих». То есть курить нельзя было в общественных местах, при исполнении служебных обязанностей, а также в помещениях, где присутствуют некурящие люди. Если же кого-то заставали курящим в одиночестве, ему это ничем не грозило — по крайней мере, со стороны полиции. Правда, большинство работодателей вряд ли стало бы держать у себя работника, узнав, что тот курильщик. Увы, главные работодатели собравшихся здесь людей, скорее всего, находились за океаном...

Фридрих подумал, что при нем они дымить не осмелятся. Это было бы уж чересчур нагло — так подставляться на собрании, куда может прийти кто угодно. Полиция наверняка будет рада поводу по первой же жалобе учинить разгром наркоманского притона; в последние годы и в Райхе, и в России политических предпочитали привлекать по уголовным статьям, лишая их романтического ореола. Видимо, здесь предавались любимому пороку только в присутствии проверенных своих. Но банка от этого воняла не меньше.

Из собравшихся лишь несколько человек обратили внимание на вошедших. Остальные внимали докладчику, плешивому чернобородому мужчине в очках, зачитывавшему по бумажке какое-то воззвание. Фридриха подобное невнимание вполне устроило, и он обвел присутствовавших изучающим взглядом. В комнате находились представители обоих полов (с небольшим преобладанием мужского) и различных возрастов от шестнадцати до шестидесяти. Определить возраст некоторых было затруднительно из-за густых косматых волос и бород; как видно, длина и неопрятность растительности у мужчин были прямо пропорциональны степени оппозиционности. Толстая женщина в розовой кофте была, напротив, подстрижена очень коротко, почти наголо — скорее всего, тоже ради выражения протеста. На диване еще один патлатый молодой человек — без бороды, зато с целой бахромой каких-то амулетов на шее — не переставая внимать оратору, задумчиво тискал сквозь чулок костлявое колено мосластой девушки с изможденным лицом. Фридрих решительно не мог предположить, что он надеется там нащупать.

По другую сторону от патлатого козлобородый дедок с голым шишковатым черепом подслеповато щурился на докладчика. Упитанный круглолицый юноша, почти мальчик — единственный из присутствовавших в костюме с галстуком — розовел прыщавым лицом, и свет люстры блестел на его влажной коже. Похоже, ему было жарко — и стыдно, что он потеет. От стыда он потел еще больше.

131